ТЕКСТ
АНЯ УСТЯКИНА

ИЛЛЮСТРАЦИИ
ДИМА АНУФРИЕВ

Я отказываюсь цвести сама
по себе /
Это не проза,
это бесстрашно откровенная поэзия


Мне понравились восемь из двадцати, но разве это играет какую-то роль, когда передо мной такое вещество рассказа, иногда неуклюжее, но трепетное и нежное.
Иногда оно собрано из штампов и новой искренности, навязчивых слов «карантин», «зум», «телеграм», «ковид».

Да разве это хоть чуточку важно? Тревожные, слегка окоченевшие, замаявшиеся: думаю, что в каком-то смысле мы все прожили прошлый год поодиночке.





Один из тех рассказов, которые забрали на
себя мое внимание, это «Предложение»
Игоря Кириенкова. Нежная история развития чувства, рассказчик перескакивает с первого лица сразу на третье, как бы откидывается на спинку стула, чтобы набрать новое сообщение
в инстаграм. Это дневник наблюдения череды дней в неделе, стука неловко поставленной крышки от сахарницы и трепетно света на
Ее волосах. К финалу нам снова смело говорят
«я», чтобы признаться в вечной любви. Рондо
из сменивших друг друга планов приближения оставило пространство для времени, о котором легко догадываться.






Я не знаю, как говорить, примеряюсь к каждому
тексту в этом сборнике: хочется найти тот язык к тишине, одиночеству и тревоге, который мне бы полностью подошел. Вот, например, слово «зум» – оно неприятно врезается в остальную фразу, я не знаю как (и с кем!) говорить об этом несоответствии доступного приятного
мне языка и жизни.

Да, я стесняюсь нелитературного языка.

Да, я злюсь на слово «ковид», оно очень надоело,
это пишу я, из 2021го, в котором история еще
не закончилась. Она слишком близко, чтобы…нет, нам точно нужно обсудить этот опыт! И, прежде всего,
с самими с собой – отсюда столько разных дневников
и писем возлюбленным (что, в общем-то, оно и то же).




Мне кажется, нет ничего более смелого,
чем говорить опять и опять не раз звучавшие влюбленные глупые слова. Я знаю, что это делать бывает страшнее какой-нибудь расчлененки или долгого падения
в пустоту самого себя.








Сегодня, когда я пишу этот отклик на сборник рассказов о любви взаперти, сразу двое очень симпатичных мне человека, решили написать практически одновременно. Вполне вероятно, что они синхронизиро-вались в ощущении своего надо мной мудрого превосходства тридцати лет,
чтобы сказать:








Дистанция, дистанция, дистанция: при переходе с первого лица на третье, при переносе социальных установок на кусающий панцырь с субъектностью черепахи внутри –похоже, возникает естественное желание использовать все те же полтора метра безопасности, чтобы рассказать об опыте изоляции. Мне хочется заметить приемы,
с которыми можно жить и говорить о только что случившемся. Их-то я и ищу в этих рассказах.
СПАСИБО ИЗДАТЕЛЬСТВУ POPCORNBOOKS ЗА ПРЕДОСТАВЛЕННУЮ КНИГУ

ЗАКАЗАТЬ

рецензия на сборник рассказов
«Любовь во время карантина»
– Анна, пора уже научиться цвести самой по себе.


Чувствую, что за мной правда, но не берусь им что-то доказывать. На это у меня не находится достаточных слов. Дело совсем
не в том, чтобы цвести, и разве я цветок!

Как говорить о себе, об опыте – я часто не понимаю. Зато могу подсмотреть чей-то эксперимент по такому поиску языка. Собственно, с этой точки зрения я читала рассказы «Любовь во время карантина». Двадцать попыток поговорить об очень личном, но разделенном между всеми.










«Эпикур» Маши Гавриловой – это монолог героини о том, как она завела черепаху.
В рассказчице мне было легко узнать себя
и громко смеяться, когда она выстраивала границы, причем не со своими партнерками, а с черепахой; перечисляла страхи, сопровождающие личную ответственность
за кого-то нуждающегося в твоей опеке,
но откусывающего тебе пальцы; эмоджи
с тошнотой и родителей лучшей подруги, требующих прекратить эксплуатацию животного.










«Предложение»

«Эпикур»

В чем зерно описываемого карантинного, часто одинокого быта? Думаю, что это похоже на хождение по кругу. Это совсем не хоровод (ведь никто не возьмет соседа за руку),
а на такой круг, про который ты уже успела забыть, как остановить это движение
не знает никто. Ноги становятся жестче,
речь пропадает, потому что нет кого-то,
кто бы ее услышал.










Но вот тот, кого нам никогда толком и не услышать, вдруг рассказывает свою версию событий в рассказе Полины Рыжовой «Кот на карантине. Монолог». Искрометный, простой, мудрый последователь Гофманского предшественика, герой говорит о том, какими неудобства для него обернулось постоянное нахождение людей дома вместе
с ним, как рвутся к обновлению и нежности. Ничего, успокаивает он, научатся еще жить дома, поймут что так спокойствие
и размеренность, нужно просто дать
им время.











«Кот на карантине»

Мы точно научились жить очень тихо, слышно только ход часов на стене, зевающего кота.
И разучились доверять людям: они не верны, любой потенциально несет опасность, но что еще сложнее, человек совсем не предсказуем.
Осязаемо живыми даже после того, как человек оставляет нас, остаются предметы.
Для меня сработала ироническая дистанция со всеми моими установками, над которыми обычно я совсем не хочу смеяться, хотя «субъектность черепахи», по-моему, отличный повод ненадолго оставить
в стороне эту серьезность и подумать
о том, как близко расположены друг
ко другу социальные установки и мое
личное пространство. И где веганство, квирность и феминизм, если я сижу одна
со своим питомцем на руке (спойлер:
эти трое тоже сидят вместе с нами).










Душистый куриный бульон, горячий кофе
в тонком фарфоре, липкий пот смущения, близкие женщины, говорящие о своем лесбийском опыте – от этих запахов, домашней обстановки, открытости друг перед другом я чувствую что-то праздничное, полное надежды, и даже готова не замечать то, насколько пафосными становятся мои слова. Если где-то и правда есть такая кухня, на которой Тося наливает племяннице кофе
в ту самую чашку, значит, все еще будет очень хорошо. «И никому на свете не было видно, как нам легко и правильно вместе».













Начинаю догадываться, какой язык подошел бы мне. Мне кажется, что стоит говорить старыми словами об этих новых коллективных состояниях, переживаемых в одиночку.











Теперь подожду социальной дистанции с 2020м годом,
в котором я все время цвела сама по себе, чтобы тоже рассказать о нем и, наконец, оставить в прошлом.


Из-за вируса к Арине в «Дрезденском фарфоре» Ольги Птицевой счастливым образом приходят ответы на самые важные вопросы: готов ли поддержать ее близкий человек, что общего у нее со старой тетушкой, и кто для нее по-настоящему важен. Время в рассказе течет не
с одинаковой скоростью, неожиданная болезнь, предательство и расставание проносятся быстрее, чем один вечер в баре
с лучшей подругой, когда та повела себя очень странно. Героиня сближается со своей тетушкой, и та помогает ей через свой опыт лучше понять саму себя.










«Дрезденский фарфор»

Это один из моих любимых текстов в книге, он пахнет устроенный бытом одинокой женщины, которая годами несет память
о первой любви и, мне так кажется, находит
в этой светлой памяти утешение и большой смысл.











ТЕКСТ
АНЯ УСТЯКИНА

ИЛЛЮСТРАЦИИ
ДИМА АНУФРИЕВ

Я отказываюсь цвести сама
по себе /
Это не проза,
это бесстрашно откровенная поэзия


Мне понравились восемь из двадцати, но разве это играет какую-то роль, когда передо мной такое вещество рассказа, иногда неуклюжее, но трепетное и нежное.
Иногда оно собрано из штампов и новой искренности, навязчивых слов «карантин», «зум», «телеграм», «ковид».

Да разве это хоть чуточку важно? Тревожные, слегка окоченевшие, замаявшиеся: думаю, что в каком-то смысле мы все прожили прошлый год поодиночке.





Один из тех рассказов, которые забрали на себя мое внимание,
это «Предложение» Игоря Кириенкова. Нежная история развития чувства, рассказчик перескакивает с первого лица
сразу на третье, как бы откиды-вается на спинку стула, чтобы набрать новое сообщение
в инстаграм. Это дневник наблю-дения череды дней в неделе, стука неловко поставленной крышки от сахарницы и трепетно света на Ее волосах. К финалу нам снова смело говорят «я», чтобы признаться
в вечной любви. Рондо из сменивших друг друга планов приближения оставило пространство для времени,
о котором легко догадываться.






Я не знаю, как говорить, примеряюсь к каждому тексту в этом сборнике: хочется найти тот язык к тишине, одиночеству и тревоге, который
мне бы полностью подошел.
Вот, например, слово «зум» – оно неприятно врезается в остальную фразу, я не знаю как (и с кем!) говорить об этом несоответствии доступного приятного мне языка
и жизни.

Да, я стесняюсь
нелитературного языка.

Да, я злюсь на слово «ковид»,
оно очень надоело, это пишу
я, из 2021го, в котором история
еще не закончилась. Она слишком близко, чтобы…нет, нам точно нужно обсудить этот опыт! И, прежде всего,
с самими с собой – отсюда столько разных дневников и писем возлюб-ленным (что, в общем-то, одно и то же).




Мне кажется, нет ничего более смелого, чем говорить опять и опять не раз звучавшие влюбленные глупые слова. Я знаю, что это делать бывает страшнее какой-нибудь расчлененки или долгого падения
в пустоту самого себя.








Сегодня, когда я пишу этот отклик
на сборник рассказов о любви взаперти, сразу двое очень симпатичных мне человека,
решили написать практически одновременно. Вполне вероятно,
что они синхронизировались
в ощущении своего надо мной мудрого превосходства тридцати лет, чтобы сказать:








Дистанция, дистанция, дистанция: при переходе
с первого лица на третье, при переносе социальных установок на кусающий панцырь с субъектностью черепахи внутри – похоже, возникает естественное желание использовать все те же полтора метра безопасности, чтобы рассказать об опыте изоляции. Мне хочется заметить приемы,
с которыми можно жить
и говорить о только что случившемся. Их-то
я и ищу в этих рассказах.
СПАСИБО ИЗДАТЕЛЬСТВУ POPCORNBOOKS ЗА ПРЕДОСТАВЛЕННУЮ КНИГУ

ЗАКАЗАТЬ

рецензия на сборник рассказов
«Любовь во время карантина»
– Анна, пора уже научиться цвести
самой по себе.


Чувствую, что за мной правда, но не берусь им что-то доказывать. На это
у меня не находится достаточных слов. Дело совсем не в том, чтобы цвести, и разве я цветок!

Как говорить о себе, об опыте –
я часто не понимаю. Зато могу подсмотреть чей-то эксперимент
по такому поиску языка. Собственно, с этой точки зрения я читала рас-сказы «Любовь во время карантина». Двадцать попыток поговорить об очень личном, но разделенном между всеми.










«Эпикур» Маши Гавриловой – это монолог героини о том, как она завела черепаху. В рассказчице
мне было легко узнать себя и громко смеяться, когда она выстраивала границы, причем не со своими партнерками, а с черепахой; пере-числяла страхи, сопровождающие личную ответственность за кого-то нуждающегося в твоей опеке,
но откусывающего тебе пальцы; эмоджи с тошнотой и родителей лучшей подруги, требующих прекратить эксплуатацию животного.










«Предложение»

«Эпикур»

В чем зерно описываемого карантинного, часто одинокого быта? Думаю, что это похоже на хождение по кругу. Это совсем не хоровод (ведь никто не возьмет соседа за руку), а на такой круг,
про который ты уже успела забыть, как остановить это движение
не знает никто. Ноги становятся жестче, речь пропадает, потому что нет кого-то, кто бы ее услышал.










Но вот тот, кого нам никогда толком и не услышать, вдруг рассказывает свою версию событий в рассказе Полины Рыжовой «Кот на карантине. Монолог». Искрометный, простой, мудрый последователь Гофманского предшественика, герой говорит о том, какими неудобства для него обернулось постоянное нахождение людей дома вместе с ним, как рвутся к обновлению и нежности. Ничего, успокаивает он, научатся еще жить дома, поймут что так спокойствие
и размеренность, нужно просто дать
им время.











«Кот на карантине»

Мы точно научились жить очень тихо, слышно только ход часов на стене, зеваю-щего кота. И разучились доверять людям: они не верны, любой потен-
циально несет опасность, но что еще сложнее, человек совсем не предсказуем.
Осязаемо живыми даже после того, как человек оставляет нас, остаются предметы.
Для меня сработала ироническая дистанция со всеми моими уста-новками, над которыми обычно
я совсем не хочу смеяться, хотя «субъектность черепахи», по-моему, отличный повод ненадолго оставить
в стороне эту серьезность и поду-мать о том, как близко расположены друг ко другу социальные установки и мое личное пространство. И где веганство, квирность и феминизм, если я сижу одна со своим питомцем на руке (спойлер: эти трое тоже сидят вместе с нами).










Душистый куриный бульон, горячий кофе в тонком фарфоре, липкий пот смущения, близкие женщины, говорящие о своем лесбийском опыте – от этих запахов, домашней обстановки, открытости друг перед другом я чувствую что-то празднич-ное, полное надежды, и даже готова не замечать то, насколько пафос-ными становятся мои слова. Если где-то и правда есть такая кухня, на которой Тося наливает племяннице кофе в ту самую чашку, значит, все еще будет очень хорошо. «И никому на свете не было видно, как нам легко и правильно вместе».













Начинаю догадываться, какой язык подошел бы мне. Мне кажется, что стоит говорить старыми словами об этих новых коллективных состоя-ниях, переживаемых в одиночку.











Теперь подожду социальной дистанции с 2020м годом, в котором
я все время цвела сама по себе, чтобы тоже рассказать
о нем и, наконец, оставить в прошлом.


Из-за вируса к Арине в «Дрезден-ском фарфоре» Ольги Птицевой счастливым образом приходят ответы на самые важные вопросы: готов ли поддержать ее близкий человек, что общего у нее со старой тетушкой, и кто для нее по-настоя-щему важен. Время в рассказе течет не с одинаковой скоростью, неожи-данная болезнь, предательство
и расставание проносятся быстрее, чем один вечер в баре с лучшей подругой, когда та повела себя очень странно. Героиня сближается со своей тетушкой, и та помогает ей через свой опыт лучше понять саму себя.










«Дрезденский фарфор»

Это один из моих любимых текстов в книге, он пахнет устроенный бытом одинокой женщины, которая годами несет память о первой любви и, мне так кажется, находит в этой светлой памяти утешение и большой смысл.










Made on
Tilda